Не забуду, не прощу
К началу войны мне ещё не исполнилось 13 лет. Два года назад мы переехали из села Очеретянка в новый дом, который построил отец в городе Новограде-Волынском, на высоком берегу реки Случь. Я только что окончил пятый класс Новоград-Волынской школы №2.

Моего отца в первый же дни войны забрали в военкомат. Дома оставались мама, моя старшая сестра Хана 20 лет, брат Леонид 17 лет, Дедушка Гершл и бабушка Эстер и я.
Мой дедушка Гершл Бараш, был очень хорошего мнения о немцах, и наотрез отказался эвакуироваться. Немцы бомбили дороги по которым отступала армия и шли бескончные толпы беженцев.

В городе началась паника, евреи стали убегать из Новограда-Волынского, только тогда дедушка буквально заставил нас уехать, а он с бабушкой остались в городе. Мама достала лошадь и подводу в селе, где отец работал заготовителем скота. Однако, теперь было уже поздно. По центральной трассе двигаться было невозможно, пришлось объезжать по сельским дорогам в сторону Житомира.
Возле местечка Черняхов при переправе через реку скопилось много солдат и беженцев. Не знаю как мы там уцелели, потому что налетели немецкие самолеты, и всех, кто там был стали расстреливать. Мама решила возвратиться в Красноармейск. По дороге нам всретились немцы, они забрали у нас лошадь и дали другую "хорошую" лошадь, которая тут же сдохла. Дальше повозку пришлось тащить самим.
Под утро мы пришли в Красноармейск, где жила семья отца. У отца были два младших брата Элия 23 лет и Дудик 21 года.
Мама с братом Леонидом остались у родственников, а сестра Хана со мной пошла в Новоград-Волынский проведать дедушку с бабушкой. Сестра Хана была уже взрослой, до войны она работала в горкоме комсомола.
Идти было километров около 30, шли долго, лето было жаркое, и когда подошли к дому, я сначала пошел на речку купаться, а потом побежал домой.
Возле дома стояла грузовая машина, в ней были немцы и полицаи. Сестра сделала мне знак рукой, чтобы я уходил, но я не ушел, а спрятался за сарай и увидел, как дедушку проколотого штыками, всего в крови, бросили в машину, а бабушку с сестрой полицаи увели. Больше я никогда не видел ни Ханы, ни бабушки. Так погибли моя сестра, дедушка, бабушка.
Вернулся я в Красноармейск один, рассказал все маме...

Вскоре в Красноармейск вошли немецкие войска и мама со мной и братом уехала в Очеретянку, мамино родное село, где она жила с родителями, где родился и прожил я 11 лет своей, тогда еще короткой, жизни и где у меня было полно друзей. По дороге мы заехали в село Ясная Поляна, и мама оставила вещи у Халимовского, нашего хорошего знакомого украинца. В Очеретянке мы жили до прихода немцев.

Когда и в Очертянку пришли немцы, то они там сразу установили новый порядок и создали полицию. Полицаям выдали форму: черные шинели с серыми манжетами и ворортниками, серыми повязками. Староста Петр Ткачук собрал жителей села на сход и объявил, чтобы все держались за немецкую шинель, ибо это "наш избавитель от жидов и москалей." После того, что мы там увидели и услышали мама пришла в ужас и решила опять вернуться в Красноармейск.

За это время маме удалось узнать, что отца вместе с другими призывниками Новограда-Волынского, даже не переодетыми в военную форму, прямо из военкомата, немцы захватили а плен, и что пленные находятся возле села Ягоденка и Рудня, в лагере. Тогда еще можно было выкупить пленного через полицаев.
Мама нашла отца в Рудне и за бутылку самогона выкупила папу у охранников-полицаев, и они с отцом пришли к нам в Красноармейск. А в Красноармейске становилось всё тревожнее, начали сгонять евреев в гетто. Отец со мной остался в Красноармейске, а мама с моим старшим братом Леонидом опять пошли в Очеретянку. Через пару дней отец сказал, что мы тоже должны уходить в село. Он попрощался со своими родственниками и мы пошли в Очеретянку кружными дорогами через Вязовец.
Перед войной в Вязовеце была большая немецкая колония, у отца там были друзья, в том числе немец Николай Фритчер и его жена тётя Нина, украинка по национальности. Николай был добрым и душевнвм человеком, у него были очень хорошие отношения с отцом. Фритчер с женой и двумя маленькими дочками переехал во время войны в Красноармейск, где служил шуцполицаем в управе по хозяйству и пользовался доверием немцев.

В Красноармейске началась просто охота за мужчинами евреями. Хотя отец со мной и шел избегая лишних встреч, но уйти далеко мы не смогли. Нас догнали полицаи, один из которых был на лошади и повели обратно в Красноармейск. Закрыли нас в большой комнате бывшего Горисполкома, где были собраны почти все мужчины местечка. Были там уже и братья отца Дудик и Эли со своим сыном. Народа было набито в комнату столько, что сесть было невозможно. На следущий день всех погрузили в машины, и сказали, что везут строить дорогу. Машины доехали до села Ягоденка, повернули налево, а за еврейским кладбищем-направо. Остановились. Нас вывели на поле, где уже были вырыты две огромные ямы. Страшно вспоминать что тут началось. Стариков, которые были в таллесах, стали толкать в яму, и немцы добивали их сверху. Крики, стрельба, лай собак, рвущих людей на куски... Так погиб мой отец Берко Мешок, его братья Дудик и Эля со своим маленьким сыном.

В создавшейся суматохе Николай Фритчер, приехавший к месту расстрела на велосипеде, выхватил меня, завернул в свою фуфайку и сказал полицаям, что я попал туда случайно, что я его родственник. Николай посадил меня на велосипед и повёз к себе домой. Спасти Николаю удалось только меня одного... Меня переодели, уложили на печь. Через два дня Фритчер отвез меня к маме в село.

В Очеретянке еще оставались три еврейские семьи, однако через неделю полицаи всех тоже погнали в Красноармейск, в гетто. Моего старшего брата Леонида спрятала в Очеретенке добрая женщина.

Гетто Красноармейска располагалось в центре местечка, возле больницы. Для него отгородили колючей проволокой несколько маленьких домов и согнали туда всех евреев местечкка и близлежащих сел. Жили в гетто тесно, по нескольку семей в одном доме. Мужчин в гетто почти не было, в основном, их расстреляли в июле 1941 года. Еды в гетто тоже не было, не хватало воды. На всей территории был только один колодец у деда Шая.
Был в гетто надзиратель Давид из числа евреев, он носил повязку с Моген-Давидом на рукаве, а мы все носили звезды на спине и на груди. Он ходил с палкой, на конце которой был свинец, но когда не было рядом полицаев, никого не бил, только если он видел немца или полицаея, то старался сильно кричать и ударить посильней. Этот надзиратель объявлял все приказы по гетто, объявлял о выходе на работу.
Всех взрослых выгоняли на работу, десятилетний ребенок считался взрослым, а мне уже исполнилось 13 лет. Нас посылали вначале убирать хмель и мы таскали его корзинами в сушилку. В сушилке работал дядя Андрей, и когда мы ставили последнюю корзину за печку, для нас там уже лежал кусок хлеба и бутылка молока.
Потом мы мостили вместе с военнопленными дорогу. Мы подносили камни и разбивали их. На работе один раз в день давали бурду- какой-то навар из гнилой картошки или свёклы, а иногда в воде плавал капустный лист, но самое плохое было в том, что есть могли только те, у кого была посуда, а нам из гетто ничего не разрешалось выносить, в том числе и посуду.
Многие стали болеть. Каждую неделю к воротам гетто подъезжала большая машина с будкой, к ней выгоняли больных, немощных стариков, и говорили, что отвозят в больницу. Эта большая машина была душегубкой, а больных больше никто никогда не видел. Если в гетто кто-то умирал, то выпускали двух-трех человек, которые были в состоянии нести покойника. Хоронили умерших за польским кладбищем и не разрешали ставить никаких табличек.
Мама была хорошей портнихой, её знали в районе и иногда выпускали под расписку шить кому-нибудь. Когда она возвращалась с такой работы, то приносила мне кусок заработанного хлеба. Так мы прожили до 27 декабря 1941 года.

Зима была очень суровая, стояли жгучие морозы. 27 декабря в четыре часа утра всех подняли, вывели на улицу, а кто-то распустил слух, что нас повезут в Палестину. Было много полицаев и немцев, они раскрыли колючую проволоку, огораживавшую гетто, и стали строить нас в колонну. Почему-то не разрешалось брать с собой вещи, брали только узелки с самым необходимым. Пока выстраивалась колонна, жители Красноармейска узнали, что гетто закрывается. Прибежали крестьяне из местечка, они забирали всё, что могли, вырывали узелки из рук, срывали с голов женщин теплые платки. Немцы громко объявили, что евреям нужно дойти только до станции Курное, а оттуда в самом деле повезут в Палестину.
Мы с мамой прятались в доме Фитчеров на чердаке до ночи и на следующий день к вечеру 29 декабря Николай вывел нас за местечко. Его жена тетя Нина дала нам в дрогу еды, которую мы распихали по карманам. Когда мы проходили мимо села Ясная Поляна, мы тихнько подошли к дому Халимовского, у которого мама оставила наши вещи и постучали в окно. Халимовский нас в дом не пустил, но дал немного одежды, кусок сала, хлеба и проводил нас за село. Мы шли позади него, чтобы никто не подумал, что мы идём вместе с ним. Халимовский возвратился к себе, а мы пошли на поле, там стоял стожок, в котором мы пробыли до утра 30 декабря, отгреваясь вместе с мышами.
Полицаи без труда нашили нас по следам на снегу, швырнули в сани и повезли в Очеретянку. Посадили нас в медпукт, в там уже был еще один пленник-мой брат Леонид. Леонид с нами в гетто не был, он всё это время прятался в селе, в запечке у знакомой женщины. Вечерами она его выпускала, если никого не было вокруг, но соседи выдали брата, а дом этой женщины сожгли. Так мы опять оказались вместе. Потом пришел староста Петро Ткачук и сказал, что , нужно вести нас в Красноармейск. По дороге они заставили нас раскопать яму от снаряда, поставили к яме и инсценировали расстрел.
Привезли нас опять в Красноармейск, опять в здание бывшего иполкома. Там была секретная комната с решеткой, но без стекла, вот туда нас и посадили. Пришел начальник полиции Павловский, ни слова не сказал и приказал запереть нас. Моя мама была хорошо знакома с женой Павловского Юзей. Они жили в соседнем селе Старая Будда, в своё время мама учила Юзю шить. Юзя привезла в нашу камеру швейную машинку, принесли стол, керосиновую лампу, нитки, ножницы. Мама стала шить, а Юзя добилась того, что маму стали выпускатьь в местечкко к заказчикам.

Перед самым новым 1942 годом нас с братом вывели из камеры и велели пилить и колоть дрова. Мы разносили эти дрова к печкам в длинных коридорах бывшего исполкома. Когда мы с братом выходили пилить и колоть дрова, мы были фактически раздеты, ноги обматывли тряпьем, не было обуви. Мама, которая перешивала одежду, сшила нам из обрезков что-то похожее на валенки.
Зима в1942 году была очень холодной и жёны полицаев стали носить к нам старые пальто, шинели. В местечке пошел слух, что жидовка из камеры умеет шить валенки. Мама действительно научилась шить валенки с прокладками из ваты, которую я надергивал из старых пальто. Я помогал маме кроить, потом научился и строчить на машинке. Маме нужно было дать хоть часок отдыха, тогда я сам шил на этой ножной машинке.
К весне 1942 года мы с братом стали копать огороды в селе. Нас приводили под расписку полицаи в усадьбы, а вечером снова возвращали под охраной в камеру. К концу 1942 года нас уже не закрывали на замок, а просто на щеколду. Весной 1943 года мне разрешили работать пастухом. У полицаев был скот, и мы вместе с украинскими мальчишками пасли скот. Мы с ребятами выкапывали мёрзлую картошку, оставленную на поле, выжимали из неё воду и пекли блины, хоть запах был ужасный, но это была еда ...Честно говоря, иногда удавалось даже немного подоить коров и попить молока. Ребята меня не обижали, все старались помогать друг другу.
Был случай, когда одну из коров, которых я пас, укусил овод, животное побежало и, как назло прямо на огород жены полицая. Она в это время гладила бельё тяжелой доской с зубцами, её на Украине называют "рубель". Этим орудием она стала меня избивать. Я упал, а она продолжала меня бить, но тут какая-то женщина вступилась за меня и увела в церкрвь, что стояла неподалеку. Батюшка принял меня и спас от расправы. Вскоре появилась жена начальника полиции Павловского, они креститли меня и на некоторое время оставили в церкви, а потом Юзя вышла из церкви и сказала всем, что я крещен, и она моя крестная мать. Всю свою жизнь потом я называл Юзю мамой, до самой её смерти. Батюшка частенько нас выручал, присылал за нами в камеру, чтобы мы помогали нести хоругвии на похоронах, а потом нам иногда переподало поесть на поминках.
Моя мама день и ночь шила в камере, перешивая гору немецких шинелей, но она понимала, что наша жизнь все время висит на волоске, и в любое время нас могут убить, как и всех евреев местечка. В 1943 году уже стало слышно о партизанах, которые базировались в сёлах в лесной полосе. .
Вечная память
 
Берко Мешок   46 лет
Хана Мешок   20 лет
Эстер Бараш   75 лет
Гершл Бараш   71 год
Эля Мешок   45 лет
Дуда Мешок   43 года
Этя Мешок   лет
гецйд оп   лет